Мой милый красный тюльпан
Яшчэ не ацэнена

Моя мама говорит, как таковой судьбы у меня еще и нет. Мне всего 15 лет. Мол, не успела я пока с жизнью столкнуться, почувствовать ее горький вкус. Только после этого люди начинают задумываться над своей судьбой...

Выходит, если у человека все счастливо, так у него вообще никакой судьбы нет? Ведь такого не бывает! Я в свои пока юные годы прихожу к выводу, что судьба бывает разной — горькой или счастливой. И начинается она не обязательно в зрелом девичьем возрасте. Ведь имели что-то конкретное в виду организаторы этого конкурса, определив для него такую тему. И не думаю, что проклятая авария на Чернобыльской АЭС чью-то судьбу сделала счастливой. Все больше, конечно, горькой.

Когда я пишу эти строки, думаю о детях, а не о взрослых. Взрослые в тот 86-й, кто был побойчее и похитрее, могли, естественно, свою судьбу в другую сторону повернуть, воспользоваться чужой бедой, погреть на ней руки. А дети? Что могла моя маленькая двоюродная сестричка Маша, которая родилась в декабре 86-го? Она год на ножки не вставала, у нее вообще каких-то косточек не было в тазобедренных суставах. Но это долго не признавали пинские хирурги, они говорили, что все это — выдумки родителей... Но тетя же видела беду Маши! Упорно выполняла все назначения, терпеливо ждала ее выздоровления. Слава Богу, пока все нормально. Маша этого не помнит. А значит, и не понимает, что так началась ее судьба в чернобыльском году — году ее рождения.

Когда мы с мамой в 86-м летом (а у мамы отпуск всегда в это время, она работает в школе) приехали из Казахстана к бабушке в Витебскую область, еще ничего не было известно о том, что натворил Чернобыль. Витебщины вроде бы, как тогда говорили, радиация не коснулась. Там было спокойно. Мы ели яблоки, ягоды, овощи. Никто тогда не болел, и вообще говорить об аварии, как о беде беларусов, было нежелательно. Чернобыль был далеко, где-то на Украине... А вот беда была уже тогда где-то совсем рядом. Я так понимаю.

Мама рассказывала, что впервые в то лето покидала Беларусь в смятении, даже страхе. Там в неизвестности оставались все наши родственники. А уж что такое радиация и как она действует на людей, оказывается, у нас, в казахском Приозерске, в то время хорошо знали взрослые. Приозерск до 90-х годов — закрытый военный город, окруженный разными подземными и надземными ракетами. Обслуживали их военнослужащие, которые имели право получать досрочно пенсию, пользоваться многочисленными льготами и т. д. Ну совсем как чернобыльские ликвидаторы. Я думаю, что мама поэтому и волновалась — почти сразу после аварии на реакторе ее брат был направлен на возведение города Славутича, который, я теперь знаю, строился для переселенцев-украинцев.

Так вот и началась жизнь моей семьи в условиях Чернобыля. В далеком Казахстане мы ловили каждое сообщение из Беларуси. Мама не пропускала ни одной программы "Время", ожидая, что скажут, что сообщат, что посоветуют. Но никаких советов не было. Молчал Минск, молчала Москва.

После 86-го мы с мамой были в Беларуси еще дважды. Бабушка как-то сразу здорово постарела, дядя приехал со Славутича и долго кашлял, Маша до сих пор растет с "букетом" разных недугов. Вроде ничего сильно не изменилось, но изменилось многое — по моим наблюдениям, люди стали скучнее, жестче, грубее, что ли. Дети точно такие же. Только некоторая их часть могла похвалиться иностранными поношенными вещами, которые они привозили из-за границы. Такие поездки туда назывались оздоровлением. Казалось, что это никогда не коснется лично меня.

Но жизнь (или судьба?) распорядилась так, что очень скоро я сама столкнулась вплотную со всем-всем этим...

А было это так. Приозерск рассекретили. Папа уволился из армии. Поменял несколько мест работы — устроиться было везде очень тяжело. Мама оставалась в школе. Она стала часто болеть. Начался массовый отъезд людей из города, пустели школы. Казахстан практически отказался от Приозерска, Россия тоже не очень печалилась о нашей там жизни. Положение стало просто двусмысленным. Запомнились дома: большие, современные, но разграбленные до последней доски. Некоторые окна были забиты крест-накрест. Такую картину увидела недавно в местной газете: так забивают окна домов те, кто покидает зону.

Изрядно намаявшись всем этим, родители принимают решение уехать. Но куда? К бабушке на Ставрополье? Или в Беларусь? Пока они решали, закончился учебный год. Мама получила отпуск. И мы с ней уехали в Витебскую область. Дома, правда, громко говорили, что это, возможно, не насовсем, что такое решение неокончательное. Но где-то все-таки близка была мысль, что я надолго задержусь в Беларуси. Так оно и вышло. Папа приехал к нам позже, и вся тяжесть устройства на новом месте легла на плечи мамы.

Однако на Витебщине нам не повезло. Мама подыскала себе место работы. И кое-какое жилье мы с ней уже имели. Но для папы вопрос, как говорят, оставался открытым. Когда он приехал, мы все поняли, что никакой надежды на его трудоустройство нет. Папа поехал в Пинск к моей тете. И теперь я в Хойно — так называется небольшая деревня в Пинском районе. Нежданно-негаданно, смутно представляя, что такое радиационное загрязнение, я в нем и оказалась.

Родители с горем пополам прописались здесь на местожительство. Стали получать "гробовые". Даже на меня они полагаются. Когда люди забывают получить эти деньги (а выдают их регулярно, в разные дни), на заборе возле магазина появляется длинный список фамилий — так жителям сельсовета напоминают, что эта их льгота еще не востребована. Я стараюсь как можно скорее пройти мимо этих списков. Они мне напоминают надписи на мемориальных досках и обелисках, где такими же четкими буквами написаны фамилии тех, кто уже никогда не придет...

Но это не единственная льгота, которыми пользуются мои теперешние односельчане. Нас, школьников, бесплатно дважды кормят в местной столовой — завтраком и обедом. По-разному кормят, то лучше, то хуже. Но я убедилась, что и это для многих — огромное благо, не слишком богато живут в окрестных деревнях мои одноклассники.

За недолгие полгода я уже дважды в Хойно проверяла свое здоровье. Лучше бы и не проверяла! Одно расстройство, особенно для родителей. Установка СИЧ страшно бесстрастная. Ну хотя бы раз схалтурила ради мамы. Так нет же! Правда, я пока не разбираюсь в показателях накопления в организме радионуклидов, но уже ясно, что с этим у меня непорядок. Еще в ноябре прошлого года мы были удовлетворены моими показателями, а в марте огорчены. Если говорить, не употребляя никаких специальных терминов, то получается, что каждый прожитый в Хойно месяц добавил к моим первоначальным показателям ровно по 1 (единичке). Как сказал папа, ужасающие темпы! Пойдет так дальше, догоню и перегоню (не дай, Бог!) самых что ни на есть коренных полешуков. Представляю, сколько это дополнительно заберет у мамы здоровья.

Продолжу про Хойно.

Когда мы первый раз приехали сюда, я поразилась: возле дома один бурьян. Клумба заросла, дорожки все в мусоре, в огороде какой-то бурый сухостой. Потом уже соседка бабка Тэкля рассказала, что дом этот много лет уже переходит от переселенца к переселенцу. Никто ничего не садил возле него года три подряд. Долго не отваживалась спросить у мамы, будем ли мы весной копать грядки. И знаете, вскопали. Какая клумба получилась! Будут мои любимые тюльпаны, нарциссы, гладиолусы, астры... Папа привез из Ставрополья семена помидоров, огурцов, картошку обещает продать колхоз. Мы будем жить! Понимаете, двор преобразился, мы не верим, что будет плохо. Не хочется верить. Но каждый день вижу одноклассников — детей Чернобыля — и, к сожалению, то, что наблюдаю, не совсем вписывается в мечты о будущем.

Не знаю, каким оно будет, это будущее, а вот сегодняшний день тревожный. Не подходит к постчернобыльской жизни поговорка: "Что было, быльем поросло". Быльем-то поросло, да не простым, а черным, радиационным. Похоже, что мы с мамой недавно выкорчевывали его возле дома. В прямом смысле. Я его рвала, копала, выметала, сносила (но не сожгли ни одной былинки) и... не чувствовала особой усталости. Я будто квиталась с Чернобылем, его страшной, невидимой, злой силой, которая вот таким образом вошла в мою юную жизнь. Может быть, даже это и натолкнуло на сочинение, когда услышала об объявленном конкурсе. Поделилась с мамой, и вы уже знаете, что она ответила. Мол, судьбы-то у тебя еще кот наплакал... Мамочка, милая, может, ты и права. Но у меня уже есть то, что прожито (я обо всем этом и написала), это, выходит, моя быль, то, что было. И такой эту быль сделала авария на ЧАЭС.

...Заканчивала писать, выглянула в окошко — светлое, яркое солнышко, голубое небо. А на моей клумбе... красный тюльпан. Пригрелся, милый, не удержался и раскрылся. Пришел твой час, значит. Первый цветок, каких в незабываемой казахской степи видимо-невидимо, у меня здесь, в Хойно, в деревне, которую накрыл своим крылом Чернобыль. Если честно, то я не постоянно помню об этой трагедии. Я хочу жить свободно, с радостными мыслями, видеть красивое небо и быть такой, как мой первый белорусский тюльпан. Я его буду оберегать, я его запомню.

А меня кто-нибудь защитит от беды? Придет ли кто ко мне в трудную минуту на помощь? Еле сдерживаюсь, чтобы не закричать: "Люди, детей берегите! Боже, дай им всем здоровья!..". Не закричала, мама расстроится. Я ей лучше покажу скорее мой тюльпан. Живи, мой милый красный цветок, на радость людям!

Р.S. Это сочинение не читали учителя в школе, его я не посылала в районо. Так я решила сама, потому что в нем мое личное, то, что я сама переживаю. Уважаемое жюри, высылаю его сразу в Минск. Никакой надеждой себя не тешу, знаю, что тысячи судеб моих одногодков омрачил Чернобыль, и сотни из них найдут слова, чтобы поделиться своими мыслями на этом конкурсе. Успехов им и крепкого здоровья!

Аўтары
Лічыльнікі
Раім наведаць

Каб дадаць спасылку
на Ваш сайт, пiшыце ў
зваротную сувязь

Як нас знаходзяць
-